?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Имя твое сохранит свободная Россия... (1)
writing
nngan
В этой статье собраны важные подробности жизни и борьбы русского героя

Originally posted by slavynka88 at "Имя твое сохранит свободная Россия..."

07.06.1927. — Выстрел гимназиста-эмигранта Бориса Коверды в убийцу Царской Семьи Войкова – советского полпреда в Варшаве..

Выстрел на варшавском вокзале поразил мое детское воображение и поставил 19-летнего Бориса Коверду на пьедестал героя. Таким Борис Сафронович остался для меня на всю жизнь...

С апреля 1978 по апрель 1982 года я работал в Москве на постройке нового американского посольства. За эти годы я многое видел и многое слышал и о многом говорил с русскими людьми.



Эти наблюдения и разговоры подтвердили то, о чем мы, родившиеся или выросшие заграницей, знали из газет, книг и свидетельств наших родителей, а также от бывших советских граждан, а именно, что советская власть сделала все, чтобы отнять у русских людей их историческое культурное и духовное богатство, ничего не смогла дать взамен и физически обрекла большинство народа на убогую жизнь иждевенцев режима. Только идейность части русской интеллигенции и естественное тяготение народа к «своему, понятному и родному» заставляет власть неохотно идти на уступки.

Правы были наши отцы и деды, поднявшие знамя белой борьбы! Они уже тогда предчувствовали и предвидели все ужасы, через которые пришлось пройти русским людям под богоборческой и антинародной властью кучки фанатиков-интернационалистов. Правда была и остается на нашей стороне!

С такими мыслями и чувствами я вернулся в Вашингтон, где вскоре узнал, что Борис Сафронович живет со своей семьей в районе города и состоит прихожанином нашей Зарубежной Церкви.  Меня охватило волнение при мысли, что я смогу пожать руку одному из героев русского национального сопротивления коммунизму...

Многие из нас кадет помнят, что после выхода из тюрьмы Борис Коверда провел несколько месяцев в Белой Церкви и сдавал экзамены на аттестат зрелости в июне 1938 года. Две фотографии Бориса с матурентами  18-го выпуска, любезно предоставленные мне супругой покойного Ниной Алексеевной, передают знакомую многим из нас обстановку последних дней в стенах корпуса: письменные экзамены в зале корпуса с родными нам девизами на арках и неизменный групповой снимок матурантов с представителем министерства образования, директором корпуса и преподавателями на фоне сцены, расписанной сюжетами из русских народных сказок...
Борис Сафронович сохранил теплое чувство к корпусу и кадетам, легко вжился в небольшую семью нашего объединения в Вашингтоне. Он охотно посещал товарищеские встречи, семейные обеды, поочередно устраеваемые в домах членов объединения, молебны и чествования в дни кадетских праздников. Для более молодых членов объединения Борис Сафронович, Н. Новицкий и Г. Никонишин представляли тех мальчиков и юношей, участников белой борьбы, которым посвящали стихи зарубежные поэты...

В августе 1984 года Борис Сафронович провел неделю на 9-ом общекадетском съезде в Вест Пойнт. В знак глубокого уважения всех присутсвующих ему был преподнесен погончик Первого Русского Великого Князя Константина Константиновича Кадетского Корпуса, в котором 46 лет тому назад он сдавал экзамены на аттестат зрелости.

В начале 1985 года состояние здоровья Бориса Сафроновича ухудшилось, и он даже стал пропускать наши встречи. Со свойственной ему скромностью и стойкостью он мало говорил о своей болезни и никогда не жаловался. На 10-ом юбилейном съезде, в августе 1986 года в Канаде, Борис Сафронович присутствовать уже не смог. Однако он передал через меня приветствие нашему съезду, вместе с короткой запиской, в которой писал:

«Поездка два года назад на 9-ый съезд произвела на меня большое впечатление, и мне так грустно, что в этом году не смогу ее повторить».

В субботу 6 декабря 1986 года мы отмечали корпусной праздник молебном и товарищеской встречей, на которую собралось больше 30-ти человек кадет с семьями и гостей.

Бориса Сафроновича не было с нами, и мы знали, что состояние его здоровья сильно ухудшилось. Однако он попросил свою супругу, Нину Алексеевну, присутствовать на нашем праздновании, несмотря на то, что нуждался в ее постоянном уходе.

По предложению К. Болдырева, мы позвонили по телефону Борису Сафроновичу и хором пропели ему «Многая лета». Он был обрадован и растроган, а мы с грустью чувствовали, что говорим с ним, возможно, в последний раз.

Борис Сафронович скончался в среду 18 февраля 1987 года, не дожив до своего 80-тилетия.

На первую панихиду в четверг в храме Иоанна Крестителя в Вашингтоне собралось более 70-ти человек. Гроб был накрыт трехцветным полотнищем, а у изголовья покойного был поставлен русский национальный флаг.
Настоятель храма о. Виктор Потапов сказал сильное, прочувствованное слово. После панихиды мы узнали, что Борис Сафронович хотел, чтобы его гроб на похоронах несли кадеты.

Отпевание и похороны состоялись в пятницу, 20 февраля в монастыре Новое Дивеево.

Ввиду рабочего дня только пять кадет смогли проводить покойного: Е. Гирс, К. Голицын, Ю. Козлов, С. Муравьев и А. Боголюбов. Поминальная трапеза была устроена семьей покойного в помещении общества «Отрада».
Еще до смерти Бориса Сафроновича из Парижа в Вашингтон прилетела его дочь Наталия Борисовна. Старшая внучка покойного Таня, студентка университета в районе Вашингтона, была вместе с матерью и бабушкой на похоронах. Младшая внучка Аня, как раз в это время, была в заграничной поездке со своей парижской школой и не смогла проститься со своим дедушкой. У могилы и на трапезе было много искренних слез и теплых, сердечных слов и объятий...

Во время поминальной трапезы мы договорились с Женей Гирсом, что я напишу статью о Борисе Сафроновиче для следующего номера «Кадетской Переклички».

По возвращении в Вашингтон, я обратился к супруге покойного Нине Алексеевне и получил от нее разные материалы, относящиеся к событиям июня 1927 года, включая стенографическую запись с заседаний чрезвычайного суда в Варшаве.

На последующих страницах я попытаюсь вкратце осветить все стороны этих волнующих событий шестидесятилетней давности.

Суд над Борисом Ковердой был проведен очень быстро: 7 июня было совершено покушение, а уже 15 был вынесен приговор.

Оба заинтересованные правительства имели для этого основания. Польша не хотела осложнять отношения со своим опасным соседом, с которым она не так давно закончила войну. Для Советского Союза долгое следствие и разбор причин покушения грозили превратить суд над Ковердой в осуждение советского режима на глазах у мировой общественности.

Большевики боялись повторения суда над швейцарским подданным Конради, застрелившим в 1923 году секретаря советской делегации Воровского. Швейцарский суд оправдал Конради и тем самым осудил большевистские злодеяния в России.

Для ускорения процесса польское правительство нашло возможным применение закона о чрезвычайных судах, относящегося главным образом к преступлениям против польских официальных лиц. В составе председателя и двух членов, этот суд выносит скорые и суровые приговоры, которые являются окончательными и обжалованию не подлежат.



С раннего утра 15 июня здание суда было окружено толпой лиц, желавших присутствовать в зале судебного заседания. Несмотря на строгий разбор, с которым производился пропуск в зал, все скамьи для публики, проходы и места за судьями оказались занятыми. Польская и иностранная пресса были представлены значительным числом журналистов, количество которых все увеличивалось и к моменту приговора достигло 120-ти человек. Среди них были корреспонденты «Правды» и «Известий», занявшие места в стороне от «буржуазных» журналистов.

Борис Коверда был введен в зал суда под сильным конвоем и сразу завоевал общую симпатию своей улыбкой и выражением лица. В чистой рубашке и в скромном костюме он казался совершенно мальчиком. Свои показания Коверда давал, как и все свидетели, на польском языке. В первый момент он очень волновался, но все остальное время держал себя очень спокойно, несмотря на то, что до объявления приговора в напряженной атмосфере судебного заседания возникали даже опасения о возможности вынесения смертного приговора...

Заседание суда открылось в 10.45 утра, а приговор был вынесен через 14 часов в 12.45 ночи. Судьям понадобилось 50 минут, чтобы принять решение.

Приговор был выслушан Ковердой и всеми присутствующими стоя. Когда председатель суда дошел до слов о бессрочной каторге, вздох облегчения прошел по залу, а Коверда встретил приговор с выражением радости на лице. Его отец подбежал к скамье подсудимых и крепко обнял и поцеловал сына, который сразу же, под конвоем полицейских, был отведен в тюрьму.

Впоследствии президент Речи Посполитой заменил бессрочные каторжные работы теми же работами, но на пятнадцатилетний срок. Как мы сейчас знаем, Борис Сафронович Коверда провел 10 лет своей молодой жизни в тюрьме (освобожден по амнистии).

Обвинительный акт о предании Бориса Коверды чрезвычайному суду, в качестве обвиняемого по статье 453 уголовного кодекса, в интересующей нас части, гласит:
«Стрелявшим в посланника Войкова оказался Борис Коверда, девятнадцати лет, ученик гимназии Русского общества в Вильно, который, опрошенный в качестве обвиняемого, признал себя виновным в умышленном убийстве посланника Войкова и заявил, что он, будучи противником настоящего политического и общественного строя в России и имея намерение поехать в Россию, чтобы там принять активное участие в борьбе с этим строем, приехал в Варшаву с целью получить разрешение Представительства СССР на бесплатный проезд в Россию. А когда ему было в этом отказано, он решил убить посланника Войкова, как представителя власти СССР, причем добавил, что с посланником Войковым никогда не разговаривал, к нему претензий не имел, ни к какой политической организации не принадлежал, и что акт убийства он совершил сам, без чьего-либо внушения или соучастия».

После огласки обвинительного акта председатель суда спросил Коверду, признает ли он себя виновным, на что тот ответил, что признает убийство Войкова, но виновным себя не признает, т.к. убил его за все то, что большевики совершили в России.

По окончании этого заявления были введены свидетели. Свидетелей обвинения было пять: Аркадий Розенгольц, полпред СССР в Англии, Юрий Григорович, завхоз советского посольства в Варшаве, два польских полицейских, дежуривших в утро покушения на вокзале и Сура Фенигштейн, бедная торговка, у которой Коверда прожил в качестве «углового жильца» 13 дней из своего двухнедельного пребывания в Варшаве.

Розенгольц рассказал о своей встрече на вокзале с Войковым и о деталях самого покушения, в то время как они вместе шли из вокзального буфета к поезду, на котором Розенгольц собирался уехать в Москву. Григорович по сути дела ничего сказать не смог, т.к. Войков отпустил его с вокзала до покушения. Околоточный Ясинский дежурил на вокзале, услышал несколько выстрелов и «на перроне Мо. 8-9 заметил двух людей, стрелявших друг в друга из револьверов»... Описавши последующие обстоятельства, он закончил свое показание так: «Будучи в помещении, в которое был отведен Коверда, я слышал, как тот сказал: „за Россию"».

Полицейский Домбровский, тоже дежуривший на вокзале, дал свою версию событий и подтвердил, что на вопрос зачем он стрелял, Коверда ответил: «я отомстил за Россию, за миллионы людей». Он также отметил, что Коверда был совершенно спокоен, когда его арестовали. Свидетельница Фенигштейн показала, что Коверда приходил вечером, а утром выходил и никого у себя не принимал.

Со стороны защиты выступали родители и сестра Бориса, директор гимназии, в которой он учился, его духовник, издатель еженедельника «Белорусское Слово», в котором Коверда проработал три года, товарищи по гимназии, знакомые и т.д.—всего 21 человек.



Мать Бориса, Анна Коверда, дала следующие показания:
«В 1915 году мы были эвакуированы властями из Вильны... Мы жили в России до 1920 года... То, что он видел в Самаре, не могло создать в нем благоприятного для большевиков настроения... Он был свидетелем разгула Чрезвычайки... Сын моей сестры был убит большевиками. Борис часто об этом говорил с моей сестрой... Борис в Самаре был свидетелем, как расстреливали на льду нашего знакомого отца Лебедева... Борис много читал. По взглядам он был демократ... Борис был впечатлительным, тихим и скромным. Он работал на всю семью... Борис болел скарлатиной и дифтеритом, был в больнице шесть недель. Сразу после выздоровления взялся за работу... Когда Борис был еще 6-7-летним мальчиком, я иногда читала ему историю России... На него особенно сильное впечатление произвела история Сусанина. Он сказал мне: „Мама, я хочу быть Сусаниным"... Об убийстве я узнала из газет. Оно было для меня неожиданностью».

Директор гимназии Виленского Русского Общества сообщил следующее:
«В прошлом учебном году Коверда поступил в нашу гимназию в 7-ой класс... Я спрашивал учителей белорусской гимназии, отчего Коверда ушел из этой гимназии — и мне было сказано, что там часть учеников принадлежала к коммунистической партии, что Коверда выступал против своих товарищей и что на этой почве ушел... Я знал, что Коверда находится в очень тяжелых материальных условиях, что он вынужден работать... Мы мирились с частым пропуском уроков... и он хоть с трудом, но был переведен в 8-ой класс... Уже после Рождества он очень редко бывал в гимназии... Возник вопрос, что делать с Ковердой. 21 мая на заседании педагогического совета было принято решение об исключении Бориса Коверды... Мы были вынуждены это сделать на основании существующих правил... Исключение Коверды... было для меня тяжелой обязанностью... У него были слезы на глазах, когда он говорил, что хочет окончить гимназию, но не может платить... Коверда был тихим, спокойным, послушным, сосредоточенным и замкнутым... Как директор гимназии я могу сказать, что Коверда оставил в гимназии самые хорошие воспоминания... На этой неделе я разговаривал с товарищами Коверды. Они мне говорили, что встречались с Ковердой и рассказывали ему об экзаменах. Коверда загадочно говорил о том, что ему тоже предстоит сдать экзамен, и потом его товарищи объяснили, что этот экзамен—это его поступок. Общее мнение о Коверде гласило, что это человек безусловно идейный, не бросающий слов на ветер, сосредоточенный, впечатлительный, мягкий... Всем было ясно, что Коверда переживал что-то крупное, что-то ценное, какую-то тайну. Это было общее мнение товарищей Коверды по гимназии»...

Священник Дзичковский был духовником и законоучителем Бориса и охарактеризовал его как хорошего ученика и христианина: «Борис Коверда был христианином не только на словах. Он относился к закону Божию с особенным вниманием. Посещал церковь. Я видел, что он в семье получил религиозное воспитание и этим отличался от остальных моих учеников»...



Товарищи по гимназии Агафонов и Белевский пробыли с ним в одном классе два года и считали его замкнутым, набожным, скромным и симпатичным. Его любили и уважали, так как он приходил в гимназию усталый от работы. Коверда был противником большевиков и в Вильне выступал против них. Когда в Вильне шел советский фильм «Волжский бурлак», Коверда сказал, что такие картины не должны демонстрироваться и что следовало бы, как в Риге, сорвать демонстрацию. Коверда говорил, что он очень любит Родину и Родина находится в тяжелом положении.

После окончания выступлений остальных свидетелей защиты, которые ничего по сути дела не добавили, суд перешел к слушанию обвиняемого.

Коверда поднялся со своего места и громко и отчетливо стал рассказывать, на польском языке, свои воспоминания и впечатления детства в России, передавая обстоятельства и сцены бесправия, насилия, жестокости и террора. Во время этих показаний его постепенно охватило волнение и последние слова он проговорил почти плача. Но затем взял себя в руки и продолжал совершенно спокойно и твердо рассказывать о своей жизни в Вильне по возвращении туда в 1918 году.

(окончание следует)



  • 1
СпасиБо, Николай! У Вас не получилось опубликовать информацию в одном посте?

Не получилось. Меняю шрифт на "свой", и потому появляется новая разметка. А сокращать уж очень не хотелось.

Спасибо, Николай за публикацию! О, о. Виктор Потапов Бориса Сафроновича отпевал.

Потапов везде успевал отметиться...

  • 1